Метафизика метамодернизма — The Slump

Метафизика метамодернизма

Эпитафия на смерть постмодерна

Тома Истомина

Метафизика метамодернизма

Эпитафия на смерть постмодерна

12 августа, 2014 Тома Истомина Искусства
  • Английский философ Алан Кирби в своей статье «Death of postmodernism and beyond» (2006) называет современные явления мировой общественной жизни и культуры псевдомодернизмом, а его предшественника – постмодернизм – хоронит в могилу с табличкой «Прошлое». Позже на страницах книги «Digimodernism» учёный трансформирует термин в цифромодернизм. Но ни тот ни другой в наших светлых умах не закрепляется, и уже в 2010 году два голландских философа Тимотеус Вермойлен и Робин ван дер Аккер представляют миру эссе «Notes of Metamodernism» – вот оно, определение для всего того, в чём мы с вами сегодня живём.

    Но какое же мировоззренческое течение без манифеста? Хотя произведения искусства, ставшего началом начал, так и не нашлось (не переживайте, историки обязательно что-то наградят этим титулом или же объяснят отсутствие такового), в 2011 году был написан «Манифест Метамодернизма», состоящий из 8 пунктов и провозглашающий основные киты нового веяния. Автор, художник Люк Тернер, ссылался на идеи тех двух вышеупомянутых голландских философов. Позже по неведомой нам причине авторство опуса стали приписывать известному американскому актёру, Шайа ЛаБафу. Вы все сейчас вспомнили (кто-то просто загуглил) этого взбалмошного резидента Голливуда, чьё второе имя – провокация, и спрашиваете меня: «это и есть метамодернизм: протесты в твиттере и появление на красной дорожке в бумажном пакете на голове?». Не знаю. Вы, наверное, хотели конкретного ответа, но я его не знаю. Рафаэль – классицизм, Фицджеральд – модернизм, ЛаБаф – не знаю. Ни теоретической базы, ни духовных наставников-вдохновителей метамодернизм пока не имеет. А если нет чётких границ и характеристик, то глупо вешать ярлыки. Вы же не хотите, чтоб я пальцем в небо. Но как тогда вообще можно утверждать, что этот самый метамодернизм существует? Только интуитивно, только чувствуя. Парадокс нашего времени в том, что постмодернизм убивает сам себя, для этого не нужны культурные революции и войны, а метамодернизм сам себя порождает. Чем больше нам пропагандируют жестокость, тупость, низость, тем больше мы тянемся к чувствительности и искренности. Это не значит, что постмодернизм – плохо, но в последние годы он приобретает такую окраску, что от него хочется бежать. Как Усэйн Болт 100-метровку, можно даже чуть быстрее.

    Тимотеус Вермойлен утверждает:

    Метамодернизм – это не столько философия – что подразумевает замкнутую онтологию – сколько своего рода документ в открытом доступе, который может контекстуализировать и объяснять, что происходит вокруг нас: как в экономике, так и в искусстве.

    Вы вот сейчас прочитали это, но умнее себя не почувствовали, так и должно быть, объясню. Так называемый постпостмодернизм более практичен, он не призван обобщенно размышлять о нашем бытии как таковом, он пытается растолковать приземленные вещи. Такие себе современные прагматичные думы. Но это не значит, что для метамодернизма всё, что абстрактно – менее важно, наоборот, очень важно, но в контексте реальной жизни. Вообще ключевая характеристика метамодернизма – это романтическая чувствительность. Но благодаря отголоскам постмодернизма в конечном итоге мы получаем не слащавую эпоху безнадёжных мечтателей, а микс иронии с искренней вовлеченностью. Если добавить в молочную овсянку немного соли, будет вкуснее. У нас тут идеальное блюдо, дамы и господа. И про овсянку я серьезно, попробуйте.

    Двигатели нового течения, создатели медиаплатформы о метамодернизмево вводном материале о том, что же это за чудинка такая, объясняют:

    Метамодернизм – это динамика. Он порождает колебания между современным стремлением к восприятию и постмодернистскими сомнениями о смысле всего этого, между современной искренностью и постмодернистской иронией, между надеждой и тоской, эмпатией и апатией, единством и множеством, чистотой и коррупцией, наивностью и всезнанием, между контролем и общинами, прагматизмом и утопизмом. Однако не стоит называть эти колебания балансом, это скорее маятник, который качается между бесчисленными полюсами. Каждый раз, когда энтузиазм приближается к фанатизму, гравитация тянет его обратно к иронии; когда ирония приближается к апатии, гравитация тянет ее обратно к энтузиазму.

    Что больше всего удивляет – это готовность попробовать всё, исследовать и узнавать, но не зарываться с головой в одну теорию, не останавливаться там, где более-менее приемлемо, а двигаться. Человечеству не помешал бы такой контроль. Может меньше людей отдали бы свои квартиры сектам. В этом случае хороший пример – религия. Почему не взять хорошее от каждой, зачем принимать все недочеты веры просто потому, что «я христианин». Только не нужно вот этого «так исторически сложилось», потому что на историю мы плюём каждый день.

    Помимо общественной жизни и нашего мышления, трансформация настигла медиапространство. Примерно с начала нулевых произошла демократизация цифровых технологий, методов, инструментов. Основа постмодернистских СМИ – бесконечные телевизионные экраны, зрелища, киберпространство, симулякры – убивают сами себя. На замену им приходит так называемая сетевая культура, коей ее называет литовский теоретик Казис Варнялис. Метамодернистские медиа продвигают социальные сети, локальные СМИ, а также креативных аматоров.

    Начиная где-то с 2009 года все виды искусства: архитектура, кино, музыка, литература – трансформируются во что-то, что уже непозволительно называть постмодернизмом. Сравнивая произведения искусства конца XX столетия и современности, критики окончательно утвердились в мысли, что мы не стоим на пороге нового мировоззренческого и культурного периода, мы уже его переступили и активно протаптываем дорожки.

    Если взять книги 90-х годов — например, произведения Мишеля Уэльбека и Брета Истона Эллиса — то всех их объединяет так называемая деструктивная ирония. Кто-нибудь из вас читал «Американского психопата»? Это была очень значимая книга для своего времени – объясняет Вермойлен – она рассказывает о капиталистическом обществе потребления, в котором не во что больше верить и нечего отдавать окружающему миру. В поисках смысла жизни главный герой доходит до крайности — до сексуальных извращений и убийств. Он разрезает людей бензопилой, но при этом ничего не чувствует. Таким образом, автор говорит: вот общество потребления, в котором мы все живем, и сейчас я покажу, что с ним не так, я покажу, что оно основано на ложных желаниях. Он разрушает существующую систему, но при этом не предлагает новую.

    Миранда Джулай, Джонатан Франзен, Дженнифер Иган, Харуки Мураками. Все они и многие другие выбрали сарказм. Сарказм, как универсальный способ окунуть общественность в ужасающую действительность. И тут возникает вопрос: что, собственно, дальшеКак говорится, отвергаешь – предлагай. Ну, мистер Франзен, смелее, мы заждались. Тишина. Поколение критиков так и не смогло предложить публике пути выхода из этого бескрайнего «плохо», которое оно (поколение) так изящно описывало на страницах своих шедевров.

    То же самое происходило и в музыке того времени. В 90-е годы я слушал Nirvana, Perl Jam и Radiohead. В этой музыке, как и в литературе, была ирония и циничное отношение к окружающему миру. В ней тоже все критиковалось: это не так, то не так.

    Просто вспомните, сколько раз вы слышали шутку «я разлагаюсь под Radiohead» и тщетно попытайтесь найти хоть лучик оптимизма в этой темной пучине нот.

    «Но потом наступили 2000-е, и за этот короткий промежуток времени что-то кардинально изменилось. Появились новые группы: Antony and the Johnsons, Mumford & Sons и CocoRosie. И это совсем другая музыка, она уже не такая циничная и тревожная, в ней есть надежда. CocoRosie пробуют записывать мелодии с помощью детских музыкальных инструментов. Их музыка тоже меланхоличная, в ней по-прежнему есть мысль о том, что с нашим миром что-то не так. Но невинность голосов и мелодии создает ощущение того, что есть какая-то надежда». Вот так вот, надежда, нужна оказывается. Как-то даже забыли об этом, да?

    «То же самое с кинематографом. В фильмах 90-х, которые теоретик Джеффри Сконс называет «умным кино», между героем и зрителем держится дистанция. Например, в «Красоте по-американски» показан типичный американский пригород 90-х. Фильм начинается с того, что камера пролетает над домами, а потом опускается и фокусируется на персонаже Кевина Спейси, который мастурбирует в душе. Мы слышим закадровый текст: «Это я, меня зовут так-то, и через два дня я умру». Но в голосе нет никаких эмоций, он говорит так, как будто ему совершенно все равно. Это очень характерные кадры для фильмов 90-х. По сюжету с героями происходит куча неприятностей, но авторы предлагают посмеяться над этим». Посмеяться? Видимо, с закатом 90-х что-то действительно было не так. Депрессия. Безысходность. Отчаяние. Вот какие чувства переполняют от этой их «Красоты по-американски».

    Но в 2000-х появились Мишель Гондри, Спайк Джонз, Уэс Андерсон. Эти режиссеры тоже по-своему ироничны, особенно Уэс Андерсон, который иногда смеется над своими персонажами. Но в то же время в их фильмах есть теплота и сопереживание. Авторы предлагают не держать дистанцию, не стоять в стороне и смеяться над героями, а погрузиться в их мир и попытаться лучше его понять. На замену «умному кино» пришли «странные фильмы». Вспомните «Вечное сияние чистого разума» (2004), или «Она» (2013). Если не вспомнили, вы их не смотрели. Не смотрели, значит посмотрите. Фильмы достаточно меланхоличные, без эмоциональных вспышек или сюжетных обрывов, но присмотритесь, точнее даже, почувствуйте, в них же есть что-то изящное и светлое. Наверное, та самая надежда, о которой мы тут толкуем.

    Вообще, метамодернизм – это абсолютный феномен. Современный мир закован в бермудский треугольник, на углах которого три кризиса: экология, экономика, геополитика. Об этих проблемах уже дети говорят (причём не самые глупые вещи). Помимо этого, человечество с каждым днем все более зависимо от технологий, гаджетов, изобретений. По идее мы уже давно должны были стать законченными пессимистами и пассивными потребителями, но нет, у самого обрыва поезд в один конец останавливается и медленно начинает ехать в обратную сторону. Вот гады живучие. Да еще нашлись эти ученые со своими объяснениями. К чему я это: метамодернизм пророс без почвы и удобрений, на пустом месте. Какой-то подарок, второй шанс, новая духовность, если хотите. Но если не знать о подарке, то он эфемерен, он будто бы и не существует. То, что западный мир опережает остальных во многом: инновациях, ценностях – это очевидно. То, что мы отстали от запада на десятки лет и слабо пытаемся догонять – еще более очевидно. Поэтому никто из вас не удивится, если я скажу, что в Европе проходят выставки, лекции, дискуссии, даже перфомансы, продвигающие метамодернизм. Ну а мы с вами слышали это слово пару раз в жизни. И где справедливость, спрашивается? Так вот, подарок этот реален, надо говорить о нём, надо о нём читать и думать. Иначе он вернется в ту черную дыру, из которой появился, или просто до нас так и не доползёт. Ведь вдохновила же человечество великая эпоха Возрождения, не навязала, а влюбила мир в гуманизм (который нам сейчас тоже не помешал бы). Ну а чем хуже метамодернизм? Есть большая вероятность, что это – простите за тривиальность – глоток свежего воздуха. Есть большая вероятность, что это такой очень перспективный стартап. Понимаете, о чем я? Действуйте.

    | Искусства | Одна реплика »
    а вот ещё
    Позавчера #19

    Белорусско-литовская народная республика

    Русская жизнь #7
    • Skorbilin Denis

      Ого, теперь я осознал свою природу. Думал, что просто посредственный пейсатель, а оказалось, что аж цельный метамодернист (пусть и не очень интересный ПОКА ЧТО). Спасибо!